lapadom (lapadom) wrote,
lapadom
lapadom

Стихи вечером

 
Иосиф Бродский
Полевая эклога
 
​Стрекоза задевает волну
​и тотчас устремляется кверху,
​отраженье пуская ко дну,
​словно камень, колодцу в проверку,
​чтобы им испытать глубину
​и захлопнуть над воротом дверку.
 
​Но нигде здесь не встретишь ведра,
​ни тарелки, ни банки, ни склянки.
​Пустота, ни избы, ни двора,
​шум листвы, ни избы, ни землянки.
​Сруб колодца почти до бедра,
​неумолчно кричат коноплянки.
 
​Остается возможность во тьму
​на веревке с шахтерской корзиной,
​через блок перекинув тесьму,
​распростившись глазами с низиной,
​опуститься в "бадье" самому
​в глубину на полет стрекозиный.
 
​Пядь за пядью веревка из рук
​вверх уходит, а звезд и не видно.
​Черный мох наползает вокруг
​на венцы, так что все они слитно
​растворяются в сумраке вдруг,
​меж собой разделенные скрытно.
 
​Но до дна не достать; и темно.
​Вот и новый порядок смещений:
​приближается сверху окно.
​Мимо тянущих сыростью щелей,
​словно камень, уходит на дно
​отражение русских качелей.
 
​Перевернут наперсток ведра,
       шум листвы - словно гомон овечий.
​Сруб избы достает до бедра,
​да и церковь здесь в рост человечий.
       Под ногами чернеет нора, -
​только ноют суставы предплечий.
 
​Кто же ты, гулливер из лесов,
​распростившийся с сумрачной пущей,
​отодвинувший ногтем засов,
​но протиснуться в дверь не могущий,
​твердо помнящий принцип весов,
​но из лужи из пригоршни пьющий.
 
​Неужели считаешь и ты
​(и ничто уж не сдвинет с решенья,
​даже вкус и окраска воды),
​что на дне стрекозы отраженье,
​как и прежде, среди темноты
​одиноко лежит без движенья.
 
​Заморозь и куски раскроши,
​но в осколках его не увидишь.
​Разведи в ней костер, осуши,
​но глазам не представится Китеж.
​Или ветром ее оглуши...
​Но ничем уж ума не насытишь.
 
​Неужели, считаешь, она
       холоднее и глубже колодца, -
​ведь поверхность не слишком темна.
​Но наперсток напялить придется,
​добираясь ладонью до дна,
​чтоб не смог невзначай уколоться.
 
​Если что-то над грядкой встает,
​значит, каждый микрон в ней прополот.
​Что ж, пошарь, пусть ладонь поснует
​по грязи и почувствует холод.
​Там, где плоть до воды достает,
​дух еще и не брался за ворот.
 
​Есть доска и найдется бревно,
​возвести можно крышу над частью
​этой лужи, пробить в ней окно
​и со всею возможною страстью
​устремиться мизинцем на дно;
​но конек заскребет по запястью.
 
​Где "колодец"? Дощатый этаж,
​облака и листва без просвета,
​мох, венцы, остальной антураж
​не дают тебе больше ответа.
​Где "колодец"? Молчащий пейзаж
​неподвижно глядит на атлета.
 
​Где же он? Видно, там, где весы
​замирают, пусты, одинаки.
​Может, там, где во время грозы
​прибавляется только что влаги.
​Или там, где биплан стрекозы
​распростер свои крылья во мраке.
 
​Долго ищешь. Пора бы найти
​хоть обломок "пилотского" кресла.
       Пару щепок веревкой срасти -
​вот и крылья, лишь краска облезла...
​Но не сбейся в сравненьях с пути:
​стрекоза исчезает, исчезла.
 
​Настоящий изгнанник с собой
​все уносит. И даже сомненью
​обладанья другою судьбой
​не оставит, как повод к волненью.
​Даже дом деревянный с трубой
​не уступит крыльца наводненью.
 
       Отраженья - тем более. Страх
​их на тусклой поверхности косит.
​Если плоть превращается в прах,
​как о том же двойник не попросит.
​"Уноси нас с собой на крылах".
​Стрекоза их, конечно, уносит.
 
​Нет, не тот изгнанник, кого
​в спину ветер, несущий проклятья,
​подгоняет, толкая его,
​разрывая любые объятья,
​в бедный мозг, где сознанье мертво,
​проникая сквозь ветхое платье.
 
​Нет, не тот, кто виденьями полн,
​начинает тонуть в половодьях,
​как Назон возле сумрачных волн,
​ненавидящий душу и плоть их,
​словно бурей застигнутый челн,
​проклиная их ропот. Напротив.
 
​Это тот неуемный пловец,
​рассекающий грудью озЈра,
​шум листвы, словно гомон овец
​различающий скрытых от взора,
​над которым пернатый певец
​распускает все краски убора.
 
​Нет, не тот. И не тот, кто везде
​даже собственной тени несносен,
​кто себя не встречает в воде
​меж верхушек листвяных и сосен.
​И не тот, кто рукой в пустоте
​шарит так, что под кожею просинь.
 
       Настоящий изгнанник - никто
​в море света, а также средь мрака.
​Тот, чья плоть, словно то решето:
​мягче ветра и тверже, чем влага.
​Кто бредет по дороге в пальто,
​меньше леса, но больше оврага.
 
​Что ж. Замри и смотри в небеса
​до поры, когда облачным пряжам
​нужно вдруг превращаться в леса,
​становиться оврагами, скажем,
​набегая кустом на глаза,
​обращаясь к сознанью пейзажем.
 
​В близоруком величьи своем,
​с коим взгляд твой к пространству прикован,
​скрыто чувство, что странный объем,
​как залог тебе долгий, дарован,
​что от всякой прогулки вдвоем
       и от смерти вдвоем - застрахован.
 
​Звук стучит по воде, словно плеть
​(только брызги над ней не взлетают),
​проникая поверхность на треть
​(и круги растворяются, тают).
​Невозможно рубцы рассмотреть.
​Только тучи удары считают.
 
​Коноплян... коноплянки кричат,
​и Борей заглушить их не в силах.
​Только срубы колодцев торчат,
​как дома на татарских могилах.
​Дует ветер, и волны мельчат,
​и веревки бушуют в стропилах.
 
​В низкорослой стране ты не весь
​продолжаешь упорно круженье
​(дом закрыт и в колодец не влезть),
​где помимо законов сложенья
​заключается главная спесь
​в том, что в лужах здесь нет отраженья.
 
​То ли слезы здесь глуше угроз,
​то ль на волнах других, то ли тьмою
​заглушается ропот берез.
​То ли тот, кто здесь бродит с сумою,
​ищет ос, а находит стрекоз
​даже осенью, даже зимою.
 
​1963(?)
Tags: стихи любимые
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments