lapadom (lapadom) wrote,
lapadom
lapadom

  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Вспомнилось сегодня...

Последние дни все вспоминал, где же я читал... Я тут недогло, правда, но поговорил с папой о его детстве, в том числе, вспомнился эпизод, как они ходили ватагой в школу за семь километров в другую деревню и всю дорогу жгли факелы из тряпок, горючки и консервных банок — от волков зимой... Знакомая по книжкам история: вот ведь, что в детстве я читал и что потом мысленно "проиллюстрировало" папины рассказы у меня в голове:
Иван Алексеевич Бунин. Темные аллеи ВОЛКИ
    Тьма  теплой  августовской ночи, еле видны тусклые звезды,
кое-где  мерцающие  в  облачном  небе.  Мягкая,  неслышная   от
глубокой пыли дорога в поле, по которой катится тележка с двумя
молодыми   седоками   --   мелкопоместной   барышней  и  юношей
гимназистом.  Пасмурные  зарницы  освещают  иногда  пару  ровно
бегущих  рабочих  лошадей  со  спутанными  гривами,  в  простой
упряжи, и картуз и плечи малого в замашной рубахе на козлах, на
мгновение открывают  впереди  поля,  опустевшие  после  рабочей
поры,  и  дальний печальный лесок. Вчера вечером на деревне был
шум,  крик,  трусливый  лай  и  визг  собак:   с   удивительной
дерзостью,  когда  по  избам  уже ужинали, волк зарезал в одном
дворе овцу и едва не унес ее -- вовремя  выскочили  на  собачий
гам мужики с дубинами и отбили ее, уже околевшую, с разорванным
боком.  Теперь  барышня  нервно  хохочет,  зажигает и бросает в

    -- Волков боюсь!
    Спички освещают удлиненное, грубоватое  лицо  юноши  и  ее
возбужденное  широкоскулое  личико.  Она кругло, по-малорусски,
повязана красным платочком, свободный вырез красного  ситцевого
платья  открывает  ее  круглую,  крепкую  шею.  Качаясь на бегу
тележки, она жжет и бросает в темноту спички, будто не замечая,
что гимназист обнимает ее и целует то в шею, то в щеку, ищет ее
губы. Она отодвигает его локтем, он намерение громко и  просто,
имея в виду малого на козлах, говорит ей:
    -- Отдайте спички. Мне закурить нечем будет.
    -- Сейчас,  сейчас!  --  кричит  она,  и  опять вспыхивает
спичка, потом зарница, и тьма еще гуще слепит теплой  чернотой,
в  которой  все кажется, что тележка катится назад. Наконец она
уступает ему долгим поцелуем в губы, как вдруг, толчком  мотнув
их  обоих,  тележка  точно  натыкается на что-то -- малый круто
осаживает лошадей.
    -- Волки! -- вскрикивает он.
    В глаза бьет зарево пожара вдали  направо.  Тележка  стоит
против того леска, что открывался при зарницах. Лесок от зарева
стал  теперь  черным и весь зыбко дрожит, как дрожит и все поле
перед ним в сумрачно-красном трепете от того жадно несущегося в
небе пламени, которое, несмотря на даль, полыхает с бегущими  в
нем  тенями  дыма  точно  в  версте от тележки, разъяряется все
жарче и грознее,  охватывает  горизонт  все  выше  и  шире,  --
кажется,  что  жар  его уже доходит до лица, до рук, виден даже
над чернотой земли красный переплет какой-то сгоревшей крыши. А
под стеной леса стоят, багрово серея, три больших  волка,  и  в
глазах у них мелькает то сквозной зеленый блеск, то красный, --
прозрачный  и  яркий,  как  горячий  сироп  варенья  из красной
смородины. И  лошади,  шумно  всхрапнув,  вдруг  диким  галопом
ударяют вбок, влево, по пашне, малый, на вожжах, валится назад,
а тележка, со стуком и треском, мотаясь, бьется по взметам...
    Где-то  над  оврагом  лошади  еще раз взметнулись, но она,
вскочив, успела вырвать вожжи из рук ошалевшего малого. Тут она
с размаху полетела в козлы и рассекла щеку об что-то  железное.
Так  и  остался  на  всю  жизнь легкий шрам в уголке ее губ, и,
когда  у  ней  спрашивали,  отчего  это,  она  с  удовольствием
улыбалась:
    -- Дела давно минувших дней! -- говорила она, вспоминая то
давнее  лето, августовские сухие дни и темные ночи, молотьбу на
гумне, ометы новой пахучей соломы  и  небритого  гимназиста,  с
которым  она  лежала  в  них вечерами, глядя на ярко-мгновенные
дуги падающих звезд. --  Волки  испугали,  лошади  понесли,  --
говорила  она.  --  А  я  была  горячая,  отчаянная,  бросилась
останавливать их...
    Те, кого она еще не раз любила в жизни, говорили, что  нет
ничего милее этого шрама, похожего на тонкую постоянную улыбку.
    7 октября 1940

это так, к вопросу о причудах образной памяти...
Tags: книги, философское, цитата
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments