lapadom (lapadom) wrote,
lapadom
lapadom

3900. Музыка на Титанике. Заметки орнитолога об изяществе слов и облаков Евгения Клюева.

Оригинал взят у lenaswan в 3900. Музыка на Титанике. Заметки орнитолога об изяществе слов и облаков Евгения Клюева.



Реальный «Титаник» конечно вполне однозначный памятник истории – но Титаник, о котором музыка слов Евгения Васильевича Клюева (далее ЕВК), – он, похоже, у каждого читающего свой. Оставила сейчас это, примерно с год назад написанное, первое предложение вступления… Терпеливо в поза-(уже!)-прошлом году ждала момента, когда окажусь в августе в Москве, приду в «Москву», и наконец найду на полке в уже знакомом углу в ряду на букву «К» – пару месяцев как вышедшую (в начале 2014-го) и так давно «жданную» книгу.  Не раз уже говорила друзьям – что люблю очень разнообразную жанрами прозу ЕВК (хотя точно не всё абстрактное понимаю), но что особенно люблю именно поэзию. Ещё того больше вот разве что учебники  авторства ЕВК люблю – но их, учебников, сейчас днём-с-огнём-не-сыщешь.

И вот наконец «Музыка на Титанике» оказалась в руках. И как ко мне в первый же день прямо с момента покупки приросла – так и по-прежнему рядом: только вот оторвать глаза от экрана – и вот она в руках, листать бы и листать бы, и читать бы… И перечитывать точно не переставала всё время, – а написать впечатления никак не получалось. Потому что слишком для меня вдруг сильным это словесное лекарство оказалось – совпало с несколькими личными переживаниями и читалось очень на разрыв / без кожи. Но теперь для записи впечатлений – уже без надрыва эмоций, скорее даже умиротворенно-благополучно – оказалось вдвойне интересно перелистывать разные заметки и пометки, некоторым из которых уже почти полтора года.  А «Музыка…», с год назад трагично-печальная стала вдруг совсем другой, не совсем беспечальной – но намного более спокойной, изящной и вдумчивой (для меня, каждый же читает по своему).

Про себя ЕВК написал очень подробно ещё в «Зелёной земле» (о ней тут). Там реально стихотворная автобиография в подробностях, а здесь в Музыке – только короткое «От Автора».  Где конечно читаем «…если б я был человеком, а не // автором этих строк». Но потом за страницей страница – и больше, и больше.  Латает небеса, идет на звон, перешептывается с дождём, брызгает чернила на парчу… такой вот озорной романтик. Нелепый мотылёк. Веретено какое-то в сердце – и всё такое. Но читатели автора за это и любят.


Титаник в моем восприятии это даже не совсем корабль, но символ времени. Которое конечно, и внезапно конечно. Вот и в «Музыке…» - читаю, и отмечаю для себя – про время. «…и стук часов, переходивший в стук колёс, // одну лишь вечность знал – по имени Сейчас» (31; здесь и далее цифры в скобках – страницы книги, а точные слова-цитаты ЕВК выделены курсивом). Или «никакого «опять» не бывает: не ходят вспять // ни часы, ни стихи, ни удачи… ни неудачи» (154). Очень верно про время нового века – который пока еще «музей экспонатов века того» (156). И еще вдруг время, о котором читаю у ЕВК – так или иначе переплетается, в моём восприятии, с каким-то постоянным сравнением. Тогда и сейчас. Раньше и теперь. Язык родной первый («на первом родном всё всегда вверх дном… // …качается сад // и снежинки во тьме блестят») и родной второй… Вот одновременно о времени, неотвратимом Титанике, и о давнем и нынешнем:
  Весы все сломаны, прошли все времена,
   другими стали и длина, и ширина,
   а высота переменилась и подавно,
   но как возвышенно, как трепетно, как дивно
   горит поставленная на помин свеча…
(32)

Сразу вспоминаю как Ян (муж) говорил о визите в дом, где рос ребенком – по прошествии почти 60-и лет – «он же был огромным, тётин дом, почему-то он вдруг теперь такой маленький и совсем другой»… Про домашнее прошлое у ЕВК – в очень родных словах и рифмах, по-моему. Мысленно оказываешься там, где подавали чай под яблоню и вишню, где рогатая ветла у развилки, старые кусты и пристани… И совершенно тоже вдруг моё, совсем моё и словами и памятью:
…эти впадинки, льдинки, ордынки, полянки и сретенки -
   как они все хрустальны, серебряны и золоты,
   эти льдинки, да эти сединки, сурдинки да баиньки…
   спи-усни, моя память, такой уже нету страны…
(299)


Здесь бы надо наверное продолжать про дом и страну, но не хочу удаляться от хрустальных словесных льдинок, а значит дальше будет просто про слова. Такой вот краткой пометкой «слова» подчёркивала/запоминала строки, которые мне читаются особенно изящно и кружевно. Рифмами-метафорами-сочетаниями. Этих закладок у меня много-от-слова-бессчётно, но для написания вслух придётся выбирать сейчас. Вот в строках 12-му фанту совершенно прекрасное:
  Всё-то тут в беспорядке:
   сделав смертельный фортель,
   всё тут слетело с пéтель -
   глупость и добродетель,
   жертва и победитель…
   выцвели все границы,
   вымерли все горнисты -
   сторожевые башни
   стали пусты и лишни.
(47)

Звуками-словами образуется для меня совершенно осенний вдруг донкихотовский пейзаж, который даже скорее  офорт с силуэтами растрёпанных ветром и временем событий… Пропущу многое выписанное – опять из-за пронзительности слов – про мимолётности, милые монолитности, жертвы беспечности, холодности, халатности… (67), пропущу совершенно вдруг для меня васильевское про снег-судьбу -кто-сошел-с-колеи (113; про Васильева – это ассоциация с любимым художником-передвижником). Но сейчас же новогодние времена – насладитесь, какая яркая словами, рифмами, образами – получается у ЕВК ёлка:
  Самое светлое в мире занятие – наряжать ёлку,
  приурочив событье к субботе… нет, к воскресенью,
   чтобы действовать не торопясь, наряжать – долго,
   наряжать серебром, наряжать янтарём, наряжать синью,
  наряжать сапожком, наряжать туеском, наряжать сердцем…
(158)

Догадываюсь, что наверное неправильно спрашивать мнение одних авторов-поэтов про творчество поэтов-коллег.  Но почему-то, наткнувшись в цикле «Что делать этому фанту?» на пожелание 2-му фанту «пройти четырнадцать километров…» - я немедленно, улыбнувшись, вспомнила про шагомер Дмитрия Воденникова и да, мелькнуло – интересно, знакомы ли? Читают ли друг друга? Ну да это лучше спрошу, посетив, наконец, какую-то редкую встречу. Или не спрошу. Но мысль осталась. И о другом – вот вдруг совсем не поняла – то что с посвящением Елене Кореневой. Ну вот и тоже – не поняла – и не поняла. Но мысль тоже осталась. И ещё мимолетное – вдруг при прочтении «а ещё я вот что тебе скажу: // ничего не бывает для…» - неоднократно возвращаясь – вспоминаю про «звуки скрипки, отравляющей миры».

Как человек не сильно поэтический (или даже сильно не) – потребности свои обязательно выучить-запомнить помню просто штучно. «Милый мальчик, ты так весел,…» Н.Гумилева – то, что читали когда-то в слепом самиздате – было первым осознанно выученным. Потому что словами попало. Потом был повод долго помнить есенинское «мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать…». И вот из «Зелёной земли» теперь помню – про сад княгини Шаховской, и «на языке дождя» и ещё два. А тут вдруг в «Музыке…» моя пометка «выучить бы» стоит – страница за страницей. Разучилась учить специально, но понимаю, что буду продолжать перечитывать – и значит запомнится само – про «отпустить летать по небу мысли» (19), про одну надежду на двоих (181), про маленькие частности (197), про то что держит на плаву (150), что надо переговорить (57)  и это только самое-самое из отмеченного.
Вижу вдруг ещё пометку - ощущение, что вот написано как будто мне, хотя понятно, что ощущение неверное. Но попадает так, что сразу вспоминаются берега любимых морей и ветер и запах солёных водорослей-фукусов: «У тебя пока остались все твои острова, // твоя книжка записная именами полна, // ты читаешь в этой книжке дорогие слова…» (11) – да-да-да, вот всё именно так. И про тревожное мокрое перо (56) тоже очень точно-лично попало. По крайней мере в сейчас-восприятиях.

От точно попавшего личного – разумно перейти к ещё одному совпадению восприятий – про мир, и Мир, и время, и страну. Сразу про точки-над-и для тех, кто новенькие – строго политизированных рифм у ЕВК по-моему читатель не найдёт вообще. И не потому что «Бог упаси, никого не сужу - // тихо-претихо на ветке сижу…» (22),  а скорее, по-моему, потому, что автор «всегда не на месте» и что это вообще правило – «в чужие не заглядывай котомки: // там меч тупой да сломанный доспех - // пусть с ними разбираются потомки…» (201). Но в очень штучных высказываниях и, по-моему, редких строках о прошлом именно страно-устройственном – читаю более ярко и метко-образно словесно, но абсолютно свои же реакции.  Про то как «я был в отчаяньи от той страны, // в которой все мы были неравны, // но говорили, что равны, - и врали…» (282), и про то как «…не помня себя под копыта коню // век бросался, и кости хрустели, // и вставал над костями чахоточный дух…» (303). И про почти сейчас:
  Это было в одной небывалой стране,
   заплатившей за счастье по высшей цене,
   но не видевшей счастья – сгоревшей в огне
   и беспечно спалившей полмира.
   Ну, сгорела – и что ж… не дотла, не дотла
   а расправивши два подпалённых крыла,
   отряхнулась от пепла – и снова пошла,
   выполняя приказ командира!
(307).

Время проверит, но думаю, что цикл «Красная нить» – в том числе из-за запомнившихся и мне строк (и не только тех, что упомянуты выше) – будут долго перечитывать потомки. А вот две просто прелести словесные из того же цикла «…и будет падать замертво валюта // в болото лебединого балета…» и «… случайность, нарядясь в необходимость, // смущала и запутывала демос…»

Мудро-философское, уже (ещё) из другого цикла, но тоже про то, что «… всё в мире стоит на обидах – и напрасные слёзы, и страх, и усмешка кривая…»  и там же – «почему-то всё это у нас превращается в порох // и внезапно взрывается с силою сумасшедшей…» (159). И два удивительно точных стихотворения про фейерверки (247, 288) – тоже по-моему про мир – про то что немного странно видеть улетающие в небо шутихи-звёзды-искры-сполохи, - которые могли бы стать чьей-то куклой, книжкой или плюшевым мишкой. Это все иносказательно ведь, конечно, тоже.

Титаник как корабль-символ, который понятно что. «Мы о всяком таком… миновавшем, прожитом, пропетом, // о не видном уже в паровозном морозном дыму…» (113). Вот право слово, часть этих мотивов настолько по-прежнему мрачны – про досмотр-пересмотр, про упрямый старый верстак, про аттрицию,  про то что всё сносилось и покосилось - что хочется почаще спрашивать ЕВК о здоровье и благополучии. Но ясно, что это тоже совершенно исключено, потому что «Забудьте, не ходите по местам, // где я люблю слоняться нелюдимо…» (103). Поэтому, даже думая о Титанике, будем только наслаждаться музыкой слов – про последние три такта кадрили (91), представлять гремящего ключами Петра (50),  думать покинутых рубежах, похожих на вкус микстуры (68) или мысленно сооружать нечто в стиле натюрмортов vanitas  - такое вот совершенство владения словом у давно ценимого ЕВК, что читая – легко представить совершенно осязаемую, живую даже, картину:
  Раскисли кисти, и давно не мыты кости,
   и дремлют бури, и в столе растёт бурьян,
   и ряска тонкая дрожит в бокале асти,
   и страсть состарилась, и опыт сильно пьян,
   и рифмы кончились, и ритм даёт усадку…
   но порох есть ещё, ещё не вышел срок! (218)


Характер пера, который дело наживное и уже кружевное (20), и вообще про написание строк. Привычное и знакомое – что строчки автор привязывает к воздушному змею, к детскому шуму, к птичьему гаму (85), а также к облакам и иному всему перелетному – это мы уже точно запомнили. Я так точно ещё с «Зелёной земли». Но вот про поэтические посвящения прозе – в «Музыке…» впервые. Совершенно глупо – если со стороны кто взглянет – улыбаюсь каждый раз, перечитывая про роман – про то как он «не давался, мудрил, ничего не хотел: // ни назад не хотел уходить, ни вперёд продвигаться - // буксовал у начала абзаца, пыхтел и кряхтел // и отказывал полностью, не одолевши абзаца». У меня есть одна догадка о том, какой это был роман – но пусть ЕВК расскажет сам, если захочет.  И ещё, уже теперь вот серьёзнее – про то что «лексикон – мой дом, и отечество – лексикон» (21). И совсем-совсем серьёзнее «потому что ведь… эта и та строка - // обе сделаны из одного куска… // это тело моё, это кровь моя, // это тело и кровь, что давно отбились от рук» (239).

  …поскольку я, в общем, ничем никому не обязан -
   вот разве чернилам, которые не предадут:
   мы вместе струились, мы вместе стекали – стихали
   и снова кричали, и брызгали синей слюной
   затем, чтобы вместе потом становиться стихами
   и переставать наконец быть и ими, и мной.
(122)


В этом мире я знаю ещё только одного человека, который даёт имена предметам. И уверена, что хозяйка Модеста Петровича откликнется (может и прямо тут) сама – потому что вот, оказывается, ЕВК тоже  такой. Специальный. И дорогущую ручку Марлен мы с опаской обойдём стороной, а вот к потёртому уважаемому портфелю, Ершову Николаю Петровичу, родом из России – отнесёмся с пиететом и интересом. Потому что портфель хранит, кажется, самое важное. Сокровища старых открытий, разбросанные в черновиках (27), список соратников, прерванный на половине (242), связку старых приветов… (181). С приветами ЕВК конечно поступает вольно, а то и беспечно – кормит ими бабочек и мотыльков, кладёт под подушку, заваривает в чай… но что-то мне подсказывает, что приветы не иссякают, а то и плодятся. И ещё конечна прекрасна содержимым марлевая кошёлка с находками с Ютских дорог – зелёной штукой из прошлого века, шариком с отливом, грошиком, открыточкой с оторванным уголком… Про свисток и фантик, и охрипшую пищаль вот непонятно – но строки про них как раз, наиболее вероятно, бережёт Николай Петрович.  Разве что, как читатели и из «Зелёной земли» могут помнить, у ЕВК и карманы тоже полны сокровищ.

Про птиц, про птиц, про птиц. А мы всё знаем. Мы ж давно орнитологи! И что жизнь – сложение и вычитание крыл (24), и что автор птиц любит, и поют они в нём по-прежнему, и что «с нами остаются только птицы, // а пространство никогда нам не вернó» (162). А вот чтобы всяко престарелые и тем более юные птички не бились о стекло – на стекле рисуют птичку-силуэт. Ну или не рисуют, клеят наклейкой – ласточку или ястреба, главное – какую-то птичку бумажно-мёртвую ради жизни даже престарелой, но живой. Пришлю!

Очень и очень цепляют строки, которые когда-то (и даже, оказывается, не раз) слышала в исполнении самого ЕВК – и сейчас тоже понимаю, как давно я не была на вечерах в Булгаковском доме или где-то ещё на встречах с читателями… Но про потерявшегося маленького Будду (69), про кофе молодой травы на языке пираха (95), про золотого петушка (295) и белую ленточку на душе (292), про шкатулку с прогулкой с Сократом (153) перечитывая – всегда теперь вспоминаю реальное авторское слово. Интонации те, моменты, фрагменты, - и даже как штора в Булгаковском загорелась вдруг. Надо бы и видео иногда посматривать, особенно те что уже после.

Вдруг уже к концу окучивания своих впечатлений осознала – под некоторыми словами мне очень не хватает времени/даты написания (если верно помню, то даты есть у максимум пяти, но там время и по словам понять тоже проще).

Читателю будущему конечно желаю найти свои собственные личные впечатления и любимые строки – и создать, читая прекрасные слова - свои образы изящной мадам Жеральдин с тонкими спицами и неприкаянного мотылька Люсьена (это мои два самых любимых из Пантеона Паскаль), выбрать самые-самые тоже свои фанты, порадоваться стихам к уже любимым сказкам... И просто радости прочтения и перепрочтения.

А любимому автору - новых напевов счастливой дудочки, акварельных настроений и 5-й фант!  Песня слово держать стрела на лету!

                                                                                                                                        Выходные данные книги на всякий случай – тут.


Tags: Время_издательство, перепост, стихи
Subscribe

Posts from This Journal “Время_издательство” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments